[Главная] [Поэзия] [Проза] [Живопись] [Фотогалерея] [Иллюстрации] [Ссылки] [Гостевая книга]

Сергей Ташков

Эта боль

стихи

* * *

Это я, Господи!

Бредущий из мрака во мрак.

Что ж ты меня в своей звездной россыпи

не отыщешь никак?!

Говорят, что тебя видели –

две тысячи лет назад;

говорят, что тебя обидели,

и погасли твои глаза.

Дольный мир возвысил пришедшего

с вестью благостной – на кресте.

Отыщи меня, сумасшедшего,

ожидающего вестей.

Ты найди меня у сетей моих,

человеков небесный ловец,

ниже облака, ниже трав сухих

и в аду найди, наконец.

Улови на блесну прозрения,

на последние крохи любви,

на живучего червя сомнения –

ты уж как-нибудь улови…

Если есть на земле неуверенность,

слабость духа, страх жития,

срам греха, сиротство, потерянность –

это я… Господь, это я!

Цепенящим искусом преследуем –

сбросить плоть свою как пальто,

что есть истина? – я не ведаю,

только то, что знаю – не то.

Я попал в этот мир, как в госпиталь,

с тяжкой раной, сгорая в бреду.

Как же ты найдешь меня, Господи,

если сам себя не найду?

В той щели посредине вечности,

что зовется жизнью людской,

я обрел по своей беспечности

боль духовную, непокой.

Восприми мое покаяние,

камень черный с души низринь,

сократи к себе расстояние,

не покинь меня, не покинь.

Вопреки моей своевольности

встань незыблемо на пути –

от падения в пекло пропасти

отврати меня, отврати.

Пусть ни делом, ни словом, ни мыслию

никогда уже не солгу.

Без тебя, Господь, мне не выстоять –

не могу уже, не могу…

Не до фраз мне и сладкозвучия,

иссякает нить бытия,

и летит, как звезда падучая:

это я… это я … это я …

Господи!

АПОСТОЛЫ

Божий сын пришел на берег, где от века

мы таскали на прокорм из тины рыб,

и призвал нас быть ловцами человеков –

чтобы души к свету вытащить могли б.

Мы пошли за ним, в рассветной сини

за поводырем через туман –

просто рыбаки Андрей и Симон,

Зеведеевы Иаков, Иоанн…

Мы пошли, свои оставив сети,

все, чему учили нас отцы,

впечатляясь истиной, как дети,

сомневаясь в ней как мудрецы.

Каждый был вопросами докучлив,

и Учитель сетовал подчас.

Что ж, избрал Господь не самых лучших,

все же не кого-нибудь, а нас.

Мы бродили, а вокруг широко

мир лежал во зле, криклив и груб,

требуя, как встарь, за око – око,

вожделея в брани зуб за зуб.

Божий сын неслыханные речи

вел перед собраньем горожан:

что Господня кара недалече

для того, кто слишком жизнью пьян;

что покорно подставляя щеки,

не противясь злому, мы как раз

исполняем замысел высокий

Господа, спасающего нас;

что у зла широкая дорога

и по ней толпой стремятся в ад;

что узки врата в обитель Бога,

но зато там каждый брату – брат.

Никогда уже не будет плакать

добрая душа и на века

в новой жизни плевелы от злаков

уберет Господняя рука…

Как прекрасны будут дни без злобы,

жадности, и зависти людской.

Мы внимали; мы хотели, чтобы

жизнь быстрее сделалась такой.

Но богатый не отдал именья,

но обидчик не исправил грех.

И летели из толпы каменья

во Христа, а сыпались на всех.

И остались мы без Бога вживе,

сгрудились, как овцы в лютый час,

когда волки на пустынной ниве,

походя, вырезывали нас.

Слава Богу, с нами Дух нетленный –

осиял тернистые пути,

жизни смысл поведал сокровенный…

тяжело, а надобно пройти.

Что ж, и мы немало преуспели,

потому что был Учитель прав.

На кострах мы Господа воспели,

смертью смерть извечную поправ.

Плоть – тюрьма, и души в заключеньи,

а Христос вошел в тюрьму и спас.

Наша жизнь – дорога к исцеленью,

исцеленье смертью – высший час.

Братия, смиримся перед Богом!

Вечность ждет изгнанников своих.

Дух томится, но не так уж много

в милости дается дней людских.

… Божий сын пришел на берег, где от века

рыб ловили пленники земли,

и призвал нас быть ловцами человеков –

чтобы души к свету вывести могли.

* * *

Дрожащий куст, холодный холм,

ручей, трепещущий без волн,

завеса мелкого дождя –

и час, и два, и погодя.

Струями мягкими волос

я к мокрой зелени прирос

и медленно во мгле вечерней

мне показалось, умер вчерне.

Но, растворяясь, я постиг,

ручей, обрыв и ельник редкий:

они – мои живые предки,

а я их музыка и стих.

ПАДШИЙ АНГЕЛ

Плащ, искрящийся звездной пылью,

согревает нагую бездну.

Путь мой станет библейской былью,

когда я, отмолясь, исчезну.

Уронивший свое величье,

преступивший свою природу,

отпылавший до безразличья,

я вино превращаю в воду.

Так налейте без укоризны,

боли щедрой рукой отмерьте.

То, что здесь называют жизнью,

я скорее назвал бы смертью.

Не от мира сего мой разум,

скуку будней приму едва ли.

Затянулся усталый праздник –

это праздник моей печали.

Не избавить шаги от пляски,

не расправить крыла до срока.

Не сорвать карнавальной маски,

на которой печать порока.

Души вечные под нарядом

тленной плоти – от зрелищ к хлебу.

Узнаю по высоким взглядам

я своих собратьев по небу.

Пусть над нами судьба глумится,

волей Бога уча смиренью –

у друзей прекрасные лица,

и не скрыть их случайной тенью.

Как в троянскую крепость Елена,

ты приходишь, дыша разрухой,

чтоб сидеть у меня на коленях,

притворяясь пьяною шлюхой.

Я узнаю тебя, богиня,

по твоим лопаткам-надкрыльям,

по твоим повадкам, разиня,

выдающим тоску бессилья.

Рухнул с неба – тебя познать я,

за тобой я пришел, Елена,

чтобы слиться с тобой в объятьях

в захолустном углу вселенной.

Я облекся в мерцанье ада,

в боль и прах – почти без надежды,

потому что мне видеть надо,

как спадают твои одежды.

… Помолюсь за тебя, блудница,

помолись за меня, святая,

чтоб сумели мы возвратиться

в дом пустой посредине рая.

* * *

Ю.Л.

Тоскует флейта без причин

в саду цветущем

о доле женщин и мужчин

в году грядущем.

За каждый стебель, каждый лист,

как принц наследный,

на флейте молится флейтист –

мой рыцарь бедный.

Господь ему сорочку сшил

в небесном замке,

да, видно, ангел поспешил –

надел с изнанки,

Господь счастливых дней послал

на грошик медный,

да ангел все порастерял –

мой рыцарь бедный.

Есть и у лжи предельный час –

себя же спешит,

сама болезнь излечит нас,

тоска утешит.

Подаст отчаянье ладонь

как друг скаредный –

смелей входи в его огонь,

мой рыцарь бедный.

Над бездной катится клубок

саднящих нервов.

Летит на мельницу поток,

вращает жернов.

Все перемелется, финал –

аккорд победный.

Ты разве этого не знал,

мой рыцарь бедный?

*  *  *

Все чаще мне мерещится дорога –

старинная, без рельсов и столбов.

И облако над ней как выдох Бога,

и мягкий свет заката как любовь.

Ни годы, ни века над ней не властны,

и в тех пределах стелется стезя,

где старые дела уже напрасны,

а новые начать еще нельзя.

Смиреннй странник, выхожу и знаю:

меж небом и землею нищ и наг,

я – блудный сын, а путь – к родному краю,

и трудно сделать только первый шаг…

Нищета

Есть в нищенстве божественная тайна –

как подтвержденье веры и креста.

И кущи рая, что манят необычайно

людей – по самой сути – нищета.

Всего лишь сад – как сказано в Писаньи;

природа царства божия проста.

Там змий греха в роскошном одеяньи,

безгрешных облаченье – нагота.

Ворота в ад раскрыты нараспашку,

ворота в рай поджаты, как тиски.

Отдай свою последнюю рубашку,

не то застрянешь – так они узки.

Пускай весь мир кует свою монету

и кормит прах, вкушая сладких яств!

Известно только Богу и поэту,

что нищета богаче всех богатств.

Твори, поэт, и в нищенстве суровом,

ведь сам Господь вне света до поры,

располагал вначале только словом –

и сотворил бессчетные миры!

ЖИЗНЬ

 Узнаю тебя, жизнь, принимаю

 и приветствую…

А. Блок

Привет, дорогая! Искренне –

порой даже слишком – лгу.

Узнаю, приветствую письменно,

но принять тебя не могу…

Я забился – в угол,

одичал и зарос, как зверь.

Я загрыз бы – друга,

если б сунулся в мою дверь.

Ты не даешь додумать,

ты обрываешь нить.

К виску приставляешь дуло

и вынуждаешь ныть.

Твои движения грубы, нескоры:

заставляешь спать, заставляешь есть,

за щекой языком ощупывать зубы, которых

больше – нету, чем – есть.

Я не поддамся, слышишь?!

Умею казаться слоном

и проскальзывать тише мыши

в нору между явью и сном.

Здесь мое логово. Здесь покой

достаточный. И хватает свету.

Отсюда и ты предстаешь такой

словно тебя нету.

Здесь я тайну открыл вчера,

скрывать от тебя не стану:

что человек – дыра,

искусно обернутая в мембрану;

что, начавшись с молитвы «уа»,

крик в дыре, извиваясь, корчится

и ширится в ужасе до «ура»,

пока молитвой не кончится!

Внутри дыра примыкает к дыре

еще дырявей и тоньше.

А я нахожусь в такой поре,

когда пустоты все больше.

Снова и снова впадаю в сон

почти естественный – как междометья.

Так в пирамиде спит фараон,

пока мелькают тысячелетья.

Душа его бродит, в умы вживлясь,

в толще времен, как символ на флаге,

но регулярно выходит на связь

с мумией в саркофаге.

Сплю или бодрствую, не поймет

и сам Господь, ниоткуда свешиваясь,

Он тоже нигде и никак живет,

в свою затею не вмешиваясь.

Чего же ты хочешь, свирепо-нежна,

перемежающая блаженство горячкой?

Зачем и постылая так нужна,

что плетусь за твоей подачкой?

…Клок сена манит, чтоб осилить смог

дорогу, что, может, насущней хлеба,

в незрячей надежде, что будет стог –

стог, достигающий неба.

И въедет Господь, милосердьем томим,

в мой переулок, в мою пещеру.

И будет путь его неисповедим,

чтоб и я свой путь принимал на веру.

2.

Смеркается. Вечерний час

воспринимает смутно глаз

души через устройства плоти –

то ли в куриной слепоте

нашла утеху, в спячке, то ли,

не так уж плохо ей в неволе,

пока вы семечки клюете,

торчать бездумно в темноте.

Вы рядом, кажется… А может

ваш век уж тыщу лет как прожит.

Мне хорошо и одному.

Сел, подбородок плотно в руку:

рта не открыть, словам летать

и незачем – что ж открывать?

Глаза – в ладонь, вам ни к чему –

чтоб взор являл немую муку.

Зачем пришли (пришла, пришел)?

Слегка порылся – не нашел

в мозгу ни имени, ни пола.

Что ж обойдемся без анкеты…

сквозь пальцы даже лучше видно:

вам безразличье не обидно,

хоть вы и тонкого помола

и в нечто яркое одеты.

А! Вы не семечки клюете!

Из книжки буквы в рот кладете,

преобразуя в звуки речи –

при этом, как и я, молчите.

Их надо слышать? Как локатор

слух отключен; а, может, ватой

заткнул сквозняк – и стало легче.

Но вы – читайте, говорите.

Вам и читать уже не надо,

вы помните, и память рада

подсказывать от мудреца

неисполнимые советы.

Я здесь еще?! Какая жалость.

И много там читать осталось?

Не лучше ли начать с конца –

романа, фразы, слова, света?

* * *

 Ю.П. Кузнецову

Ты искал и нашел. От распятья

руки так широко развело,

что весь мир заключают в объятья –

и добро принимают, и зло.

Старший брат, обожженная глина,

сквозь твоих возрастов покрова

и отца в тебе вижу, и сына –

по вселенским законам родства.

Потерпи, остается немного.

Наши души, познавшие тьму,

лишь затем приотстали от Бога,

чтоб светить на дорогах к Нему.

Ангел мой, ты упал изумленно,

в этот мир, его кровь и борьбу,

с золотою стрелой Аполлона,

как лучом светоносным во лбу.

Так свети, исцеляйся, сгорая,

безотцовщиной маясь в бреду.

Будет слаще отечество рая

для детей, побывавших в аду.

Кто милей небесам – это бредни.

Над Россией своей, как звезда

ты не первый взошел, но последним

ты не будешь уже никогда.

Брат, отец мой и сын поседелый,

мы в родстве до скончания дней.

Прах растает в земле, только стрелы

золотые останутся с ней.

СТЕНА

От зноя и холода

прочно укрыла

надежная стенка –

бетонное рыло.

Скажи мне, стена,

какого рожна

ты сверху, и снизу,

и сбоку нужна?

Я слышал урчанье

твоих унитазов,

а голос капели

не слышал ни разу.

Из кубика кухни

почти в облаках –

все люди как мухи

шныряют в низах.

И словно микробы

в подъезды бегут,

кульки для утробы

в авоськах несут.

Мы лепим, мы строим

свой царственный трон –

огромный

бетонно-стальной

Вавилон.

А где-то

в подземном глухом этаже

готова и кара Господня уже.

ЛЬВЫ

В безлюдном городе по улице пустынной

я шел бесцельно в мягком свете дня,

и было лето, и своей срединой

окутывало город и меня.

Я шел по пятнам света, как по лужам,

и сердце омывал саднящий ток

той тайны, что доступна странным душам,

избравшим путь, где каждый одинок.

… И вдруг в затылок ужасом дохнуло,

и оглянулся я, и обомлел:

за мной, как пес, обыденно, сутуло

в пяти шагах лениво плелся лев.

И со следов моих неторопливо

вбирая дух, всей сути потроха,

он запах трусости отфыркивал брезгливо

и бил хвостом, вдыхая гарь греха.

И львы другие в исступленье диком

входили в улицу глухую, как в загон,

и шли за мной, подхлестывая рыком,

и грозно окружая с трех сторон.

Там, впереди, маячили ворота

чуть приоткрытые – спасительная щель,

но мне внутри подсказывало что-то:

недостижима бегством эта цель.

Здесь каждый шаг равнялся жизни или

той смерти, что швырнет обратно в ад.

Немногие до стражи доходили,

и многие из них ушли назад.

В ту бездну, где веками нужно биться

в сетях бессилья, крови, слез, таща

все мерзкое, с чем на глаза явиться

стыдится к Богу грешная душа.

И я возжег в себе горенье духа!

Дорога вспять немыслима; и след

мой будет чист – львам нечего унюхать;

в конце концов, я воин и поэт –

два вечных проявления, которым

нет во вселенной равных на пути

в те несколько шагов, и я поспорить

готов с любою силой, чтоб пройти.

И распахнулись створы, и увидел

я в зале пирамиду – изнутри

она светилась, и на пирамиде

вверху был вход в прекрасные миры.

…Внизу был мир, который я покинул.

Все лучшее в душе и помощь Божья

мне помогли взобраться на вершину.

Львы стражей улеглись вокруг подножья.

* * *

Жизнь – твоя, терпи свое без звука.

Ненадежных правил не учи.

Всякого, кто в дом войдет без стука –

Выслушай, запомни – и молчи.

С ног собьют на улочке пологой,

полетишь в сугроб кровавым ртом,

поднимайся – и своей дорогой:

бесполезно спрашивать – за что?

На судьбу не жалуйся без толку –

все равно ты смертник на земле.

В стоге сена отыскать иголку

проще, чем звезду свою во мгле.

Твой ломоть – не скатерть-самобранка,

и под ноги стелется не шелк.

Пусть не отвлекает перебранка

будней от пути, которым шел.

Научись, свалившись – не валяться.

Жизнь дана как избранному крест,

чтобы из бессилья подниматься

на свою Голгофу – до небес.

ШАХ И ВИЗИРЬ

Красивый, умный и немного нервный,

Сладкопевучий, словно соловей.

Мой верный друг, воистину ты верный –

Незыблемой неверностью своей.

Я посадил тебя по праву руку,

Мы побратались в битвах на крови.

Но я читаю пламенную муку

В расширенных зрачках твоей любви.

В моей судьбе ты уподоблен знаку,

Тот знак обозначает звон мечей.

Ты смутно чувствуешь, а я дословно знаю

Сокрытый смысл несказанных речей.

Но я не стану поджидать с опаской

Когда созреет пламя наконец,

Я усмирю тебя хвалой и лаской,

Своей рукой отдам тебе венец.

Разделишь ты со мной и стол, и плаху;

Ты навсегда пришел под древний стяг.

О, как же благодарен я Аллаху,

Что ты, мой друг, не знаешь, кто мой враг.

Афганцы

Своих, дорогих «иностранцев»,-

которым почет? не почет? -

неполная рота афганцев

по городу молча идет.

Военные вянут знамена,

жара, как в Афгане почти.

Колонна идет устремлено

куда-то… Куда ей идти?!

На марше ненужном и тяжком

ХБ истрепалось в лоскут,

от пота истлели тельняшки,

а новых уже не дадут.

Сдано боевое оружье,

Сдана генштабистам война,

и только солдатская дружба

пока никому не сдана.

И рота шагает устало,

сама по себе – в белый свет…

И нет впереди генерала,

и пункта прибытия нет.

ВРАГ

Глухо, глухо доходят к нам вести с небес –

что поделаешь, мы не в обиде.

Мой солдатик до неба седьмого долез,

но сорвался и бредит о том, что увидел.

Там Христос обнимал его и утешал,

но вернул до поры и юнец со слезами

утверждает, что Бог – это огненный шар,

в каждом взрыве Господь, в каждом выстреле с нами.

Он боялся, что мы не поверим, и ввысь

устремляя свой взор, нецензурно молился.

И товарищ его успокоил: – Заткнись,

Скоро все мы в твоей правоте убедимся.

… Жаром веет в глаза, в спины жалит приказ,

сверху сеет свинец; попаданье – награда.

С нами Бог! Хорошо, что он помнит о нас

и повзводно, поротно выводит из ада.

Сбились ангелы с крыл, дьявол всюду успел –

плевел много, и злаки без сорту.

Души снопьями прут, вылетая из тел –

непонятно, кто к Богу, кто черту.

Я на эти поля вроде с Богом пришел,

здесь безбожники вроде бы жили.

Я солдат потерял, и себя не нашел,

а они, потеряв, находили.

Я врага возлюбил; пулей левый висок

лишь черкнуло – я правый подставил.

И принял мою плоть неказистый лесок

без любви, без надежды, без славы.

Но душа не ушла, и в объятья вплетясь

моих бывших врагов, как заклятье,

воплотилась, чтоб с Богом удерживать связь

и вести за собой на распятье.

* * *

Сорок лет я прожил как больной –

в занебесные рвался поля,

но смирился, и стала родной

несчастливая наша земля.

На корявую яблони ветвь,

на сиротские струи дождя

я могу бесконечно смотреть,

и минуты полны, как года.

А когда сквозь толпу напрямик,

просияв, устремляешься ты,

мне в лице открывается лик

и слепит, как удар красоты.

Сердце к сердцу, забывшись, летит,

и трепещет греховная плоть,

Если Бог это ведал – простит,

мне не в силах любовь побороть.

Может быть, сквозь печали земли

нас ведут, чтоб участьем сроднить,

чтоб мы Богу подобно могли

эту землю как небо любить.

ВОЕННЫЙ ЛЕТЧИК

(героико-ироническая баллада

о перевоплощении души)

Военный летчик

над трупом

Отечества кружил.

Он семь дней не питался супом,

а последний час нестарательно жил.

Летчика звали Володька,

он из космоса прилетел

на своем шатле-болтатле

типа «туда-сюда»,

вошел в слои атмосферы,

проник в самый нужний слой,

и увидел куски фанеры,

летающие над Москвой.

– Е-мое! – подумал Володька, –

ни хрена себе, твою мать!

когда же успели шведо-татары

Родину завоевать?!

Как летчик Володька верил приборам,

а также

в командование и офицерскую честь.

Как человек он был изрядный обжора,

и ему хотелось куда-нибудь сесть

и чего-нибудь съесть.

Командование внизу молчало.

Приборы показывали: горючке скоро каюк.

Офицерская честь кричала,

что надо бомбить Полярный круг,

но какого полюса, – не уточняла…

Он свирепо рванул на Харьков

и сбросил на город весь боезапас –

все равно там теперь не наши,

хай знають, як жить без нас!

– Кто виноват? Что делать? –

мелькнуло в его мозгу –

я летчик умелый и смелый,

но без супа жить не могу.

Пока самолет болтался

то в штопоре, то в пике,

Володька в мозгу копался

в лучшем мозга куске.

Он методом скорочтенья

пролистал Библию, Устав и Коран,

понял, что жизнь без супа

не имеет значенья,

И решив идти на таран,

с криком: «Даешь Варшаву!» –

рухнул на Кыргызстан.

– Считайте меня демократом! –

додумался он и крикнуть успел.

И что-то добавив матом,

в твердь земного шара влетел.

(Черный ящик все записал,

но сам куда-то пропал).

Самолету почва – предельный низ,

а пилот прошил планету насквозь.

«Прощай, мой летательный механизм! –

подумал летчик, – как же мы будем врозь?!»

И тут его организм

испарился весь,

а душа продолжала валиться вниз,

в полупрозрачную взвесь.

И вот он выскочил из ядра,

и все летел, все мчал и мчал,

пока на другой стороне земли

в животе  у барышни не застрял –

в самом центре ее нутра,

от милой Родины диаметрально вдали.

Девять месяцев там проторчал

бывший воздушный ас,

пока гинеколог, седой коновал,

из плена его не спас.

Володька опять облекся в плоть –

хоть мать его была по нации враг,

и страсти в себе не сумев побороть,

возьми с отцом и приляг.

Володька родился! И заорал

сперва на своем языке,

но быстро понял, куда попал,

и пищу зажал в кулаке.

Володька питался и быстро рос:

там у них супа – сколько хочешь ешь…

и пусть от него потеет нос,

все равно, суп – лучшая в мире вещь!

Правда, случился один нюанс:

Володька сменил свой пол…

но это уже на касается нас –

со всяким бывает прокол.

В памяти бывшей родной страны

Володька числится как героический труп.

А бабы, они тоже нужны –

кто-то ж должен варить

военным летчикам

суп.

* * *

  Михаилу Дьяченко

На слова не обижайся –

ум поэта ветра легче.

Смыслом слов не обольщайся –

это просто звуки речи.

Пусть болтает и бранится,

не спиши трясти за плечи:

то душа его томится

от бессилья в звуках речи.

И в награду за терпенье

будут с ним другие встречи,

и услышав звуки пенья,

позабудешь звуки речи.

ЭТА БОЛЬ

Эта боль, эта боль, эта боль …

Ставни скрип на разбитой избе.

Этаболь, Этаболь, Этаболь –

ты и я, ты во мне – я в тебе.

От звезды до звезды далеко,

а усеяли небо впритык,

между нами вселенский покой,

я как пес с тобой рядом притих.

Оставайся со мной, Этаболь,

научи меня праведно жить.

И запретного плода позволь

не вдохнуть, не вкусить, не испить.

Научи отдаваться тебе

так, как жизни и смерти душа.

Все во мне, что не страждет, убей;

что не страждет – не стоит гроша.

Не скажу я тебе, Этаболь,

что под маской твоею видна

еще большая боль, Этаболь,

без начала, без края, без дна.

Это надо иначе назвать,

эту боль уже нечем терпеть.

То, что силится плоть разорвать,

только с виду похоже на смерть.

Я поверил тебе – и конец

рассужденьям, сомненьям, тоске.

На руке у тебя нет колец –

только боль в твоей нежной руке.

Лишь когда в небе вспыхнет звезда,

и свернется страдания кровь,

Лишь тогда, Этаболь, лишь тогда

ты предстанешь как есть – как Любовь.

АКТЕР

Нелепая игра… где я решать не волен,

где грим от сцены к сцене все мрачней.

Мне думалось – другого я достоин,

но автору моей судьбы видней.

Мне выпало играть шута, и в шуме

пустой толпы собравшейся глазеть,

мой дерзкий ум смотрелся как безумье

приговоренное, смеясь, скорбеть.

Я в дом чужой входил незваным гостем,

и, навлекая на себя позор,

во всеуслышанье выкрикивал со злостью

все, что тайком подсказывал суфлер.

Сплошь вздорные слова в мои уста вложили,

дразнили публику мой каждый жест и шаг,

я делал, как назло, все, чтоб меня убили,

и вот – меня настиг мой старый верный враг.

Свершилось, как задумано, крушенье…

Но видит мертвый глаз сквозь мертвую ладонь

какая ждет судьба меня по воскрешеньи…

Опять пойду на свет, а выйду на огонь.

* * *

 Ольге Поповой,

  художнице

С колокольцами скромными склон

лег ковром, словно ангелом вышит.

Запредельный их звон-перезвон

только чуткое сердце услышит.

Пеленою прозрачной дрожит,

даль туманя, полуденный воздух.

Разнотравье, как небо лежит,

колокольцы, как синие звезды.

Храм стоял расписной на холме –

надругались над ним богоборцы.

Рухнул колокол, треснула медь –

расплескались в траве колокольцы.

Вечный голос ничто не прервет,

он безмолвен, но все его знают.

Колокольчик небесный поет –

полевые ему подпевают.

Степь и небо сомкнули края,

звезд и судеб сплетаются нити.

Колокольчик небесный и я –

мы бессмертны, а вы – как хотите.

БЕЛЫЙ ГОРОД

(диптих)

1.

Белогорье и белоовражье,

над обрывом дневная звезда…

В этот край я приехал однажды

и душой прикипел навсегда.

Белый город кварталы раскинул –

журавлиному клину видна

в черноземной ладони России

драгоценная россыпь зерна.

Неподдельно и скромно красивы

среди прочих окрестных чудес

вековые ивнянские ивы

и былинный шебекинский лес.

Здесь такая земля – не обманет,

потрудись, и получишь сполна.

Ветку в поле воткни – и воспрянет,

снова деревом станет она.

Белгородчина – край на просторе,

где мое и жилье , и житье,

где пульсирует хлебное море

словно сердце второе мое.

2.

Белый город мой раскинул

над Донцом свои крыла.

Обновлено в небе синем

золотятся купола.

В тихом улочек объятьи

сад разбуженный цветет.

По бульвару в белом платье

белгородочка идет,

неотступно парень следом –

он, конечно, будет с ней…

Белый город, что мне делать

с белой завистью моей?

Все кружу – бродить охота,

сам не знаю, что ищу.

Дни весенние, а что-то

по-осеннему грущу.

Над Везелкою склоняюсь,

на мосту чего-то жду:

может, с прошлым повстречаюсь,

может, сам себя найду;

с этим прошлым синеглазым

проторенные пути

все равно сведут однажды

так, что мимо не пройти.

В мае ночи все короче,

соловьи зовут подруг.

Так чего ж ты, сердце, хочешь? –

разобраться недосуг.

То ли пенится стремнина

в берегах добра и зла,

то ли жизни середина

незамечено прошла?

Белый город – ты надежда,

что помогут сердцу вновь

твои белые одежды,

твои вера и любовь.

* * *

  Тамаше

Как подсолнуху дни непогоды

закрывают светила восходы,

так разлитая в мире печаль

закрывала тебя как вуаль.

Как подсолнух стоглазым оконцем

за невидимым тянется солнцем,

так и я через всякую грусть

за добром, за тобою тянусь.

Мне теперь даже вечность и смерть

на тебя не мешают смотреть.

ДЫХАНЬЕ МУЗЫКИ

Еще не близкая,

уже не дальняя,

порою слышная, порою нет,

меня окутала, как ночь бескрайняя,

и я дыханием ее согрет.

Дыханье музыки,

дыханье музыки –

недосягаемо она проста,

когда под звездами

в калитке узенькой

переливается

из уст в уста.

У громкой музыки

свои поклонники.

Моя – таинственна,

как вздох легка;

свеча, зажженная на подоконнике,

мне одному видна издалека.

Дыханье музыки,

дыханье музыки

с моим сливается

тесней, родней.

В плену у музыки

блаженны узники,

и не расстанусь я

вовеки с ней.

* * *

  Л.Ч.

Мы с тобой не бродили по зимним лесам,

лунной ночью в сугробах бродил я, но сам

разгребал под снегами сухие листы,

почему же все это запомнила ты?

Мы с тобой не зажгли в нашем доме огня,

ты под утро потом не ушла от меня,

а потом не вернулась, глотнув пустоты –

почему же все это запомнила ты?

Хитроумной ловушкой будильник часы

подловил, поделил, положил на весы,

сотворил наши судьбы из света и тьмы –

но откуда все это запомнили мы?

Словно Бог обронил две слезы на песке:

ты по левой щеке, я по правой щеке –

промелькнули, упали и порознь живем…

Только все, что мы помним, мы помним вдвоем.

* * *

Пришла пора такая – ни осень, ни весна.

В промозглые туманы вся жизнь погружена.

И стало мне казаться, что я на свете был –

все радости изведал, все горести испил.

И книги, и газеты, спектакли и кино

я высмотрел на память уже давным-давно.

И в женщину с обманным прищуром карих глаз

не раз уде влюблялся, терял ее не раз.

Вино – и то постыло, и трезвость – как порок.

И все, что будет – было; и новых нет дорог.

В туманах гибель рыщет, а я вослед свищу –

боюсь ее и кличу, и прячусь, и ищу.

ПОЭТЫ И ЛУНА

  Литвинову Ю.М.

За городом, над меловым оврагом

на травке возлежали два поэта.

Бутыль меж ними возвышалась с брагой,

достойной не поэмы, так сонета.

Российская глубинка: тишина,

кусты терновника, цикады и луна.

Один поэт – Ли Юм, как понарошку

его прозвали на китайский лад,

из костерка выкапывал картошку

и утверждал, что алкоголь – не яд.

Бутыль пред этой мудростью склонялась –

в который раз – и мудрость подтверждалась.

Другой поэт согласен был во всем,

что предлагалось с дружеского боку,

он на японский лад Сюей Тасе

именовался за пристрастье к хокку.

Стекались в чашку с донышком сухим

китайские, японские стихи.

По памяти читая Су Дунпо,

Ли Юм сверкал слезой от восхищенья.

Сюей, кивая, тер стопу стопой:

комар кусал без всякого почтенья.

Для подлых насекомых, господа,

поэтов кровь не боле, чем еда!

Затем Тасе читал стихи Басе,

рожденные в стране исхода солнца.

Ли Юм, без исключенья, пил за все,

и был сражен… величием японца.

«Да где я»,- призадумалась Луна,-

«В какой стране, в какие времена?»

Ведерная бутыль вверх дном скосилась,

Лились стихи и брага – до конца.

Опомнилась Луна:» Ах да, Россия…

российские поэты, их сердца.»

И двинулась светить в свой вечный путь

Еще куда-нибудь, кому-нибудь.

КРУИЗ. ЛЕКСАНДРА

(параллельно)

Скользит пароход по волнам как утюг –

кому-то приспичило в Адлер.

Лександра сажала картошку под плуг:

– Пора бы взойти уже, падле…

На палубе парни гитарой бренчат,

девицы развесили патлы.

Лександра от хаты шугает цыплят:

– Когда ж вы нажретеся, падлы?!

Кутила на даму сквозь доллар взглянул –

та сразу морально ослабла.

Гусак втихаря к огороду вильнул…

– Далеко направился, падла?!

Народ по каютам – не пыль на ветру,

трудяга затешется вряд ли.

Лександра сыночку пакует махру:

– Пошлю у тюрьму ему, падле.

Кто возле рулетки, кто в баре торчит,

кто режется в карты заядло.

Лександра меж дел самогон пустошит:

– Горит у нутре п-прямо, падла!

Вот порт замаячил. и публика прет,

на свежие зрелища падка.

– Когда же Господь мою душу возьмет?

Хотя бы скорей уже…

ЮНОЙ ЛЮБИТЕЛЬНИЦЕ

КИТАЙСКОЙ ПОЭЗИИ

  Наталье Почерниной

Это осень в твой сад забрела,

и шагами небыстрыми

тревожит кусты и роняет соринки за ворот,

и ты замираешь

в беседке под красными листьями,

и в книге читаешь то,

что ветер откроет.

Старинный китаец

грустил без тебя в Поднебесной,

его иероглиф

и тысячелетье не стерло,

и сердце вмещает

всю бездну с молитвой чудесной,

всю бездну меж вами –

которую время простерло.

Поэт уже пьян,

повалился и спит на циновке,

душа подалась

в запредельные сферы, быть может,

где в красной беседке

восторженный ангел

неловко

ее на  колени свои

словно птицу уложит.

И будет качать, и жалеть,

улыбаться и плакать,

и боль одиночества

в теплых ладонях оттает,

чтоб кисточки тушью стекать,

и в таинственных знаках

опять воплощаться

в старинном осеннем Китае.

БАБОЧКА

Это – живопись в полете,

складня легкие эмали,

гость, которого не ждете,

хоть всю жизнь его прождали.

По оси души и тела,

симметрично боли вещей,

в сердце бабочка влетела

и трепещет, и трепещет…

ПИСЬМА ВАН-ГОГУ

1.

Спасибо, дяденька Ван-Гог,

мне ваши нравятся картинки,

в особенности про ботинки –

живые после всех дорог.

Я их копирую сейчас,

и буду, извините краток:

пришлите мне скорее красок

таких же точно, как у вас.

2.

Спасибо, жертвенный Винсент,

за избавление от боли,

за то, что я живу как все –

едок картофеля, не боле.

Я на тебя похож лицом,

душой и каждой складкой платья,

я называл тебя отцом,

теперь – по возрасту – мы братья.

Я также беден, одноух,

Ожог руки еще не зажил,

все так же мой смятенный дух

томится неизбывной жаждой.

И все же Белгород не Арль,

и я открытых красок трушу,

легла заснеженная даль

как бинт на раненую душу.

Как будто бы метеорит,

небесным треньем раскаленный,

упал в сугробы и лежит,

своим покоем удивленный.

Так я, так ты в моей судьбе,

уже свободный от личины,

как письма самому себе

листаешь вещие картины.

3.

И, может быть, ни ты – ни я,

но холст, как вечной жизни жажда,

чем больше кружит воронья

над полем ржи, тем ближе жатва.

ПРИНЦЕССА

  Анечке

Ваш отец обычный слесарь,

мать – обычная швея,

Только вы у них принцесса,

без сомнения принцесса,

разумеется принцесса –

что за странная семья!

По старинному фасону

из оберток шоколадных

смастерил отец корону,

сплошь из золота корону,

бесподобную корону –

для балов и дней парадных.

А из скрепок канцелярских

изготовил украшенья:

вот уже выглядит по-царски

и браслет, и ожерелье,

даже больше, чем по-царски –

всем царям на удивленье.

Для принцессы, для голубки

мать пошила, между прочим,

из подкладки старой шубки

две хорошенькие юбки,

замечательные юбки:

к каждой юбке – поясочек!

Вы принцесса! Значит, славный

есть и принц, душой высок.

И отыщется венчальный,

ваш волшебный, беспечальный,

совершенно как хрустальный

из лоскутьев башмачок.

КЛЕН

Морщинами веток, глазами листов

он смотрит в окошко, как будто готов

войти и остаться, и облик принять

того, кем беременна юная мать.

Над ним всемогущая осени длань,

на нем из червонного золота рвань,

он старый, искусный и вечный поэт:

ведь плоть его – пламя, душа его – свет.

* * *

Под ивой плакучей мальчишка сметливый –

у дома родного, а рос несчастливый,

судьба из таких, что худое лишь знала,

с цепи сорвалась да клыки показала.

Болезни, увечье, коляска, кровать…

была у мальчишки в линейку тетрадь,

простой карандаш, да с нехитрым коленцем

волшебная трель в жизнерадостном сердце.

Он жил… а теперь на земле его нет.

Он был никому не известный поэт.

И знает, быть может, одна только ива:

он жизнь несчастливую прожил счастливо.

* * *

Для тебя плету сонеты,

Без тебя свой суп варю.

Я когда не знаю, где ты –

В небо синее смотрю.

Если небо место встречи,

Значит, нас когда-нибудь

Наши тропки от крылечек

Выведут на Млечный путь.

И окажется, что наши

Параллельные пути

Были – борозды на пашне,

Где любовь должна взойти.

* * *

Жизнь уходящая, прости,

что я тебе уже не рад.

Покрыла пыль усталости

и всякий жест, и всякий взгляд.

Уже прошел слепой испуг,

что я в итоге нищ и наг,

что смотрит хмуро старый друг

как будто он мне старый враг.

Не исцеляет первый снег,

жасмин цветущий не пьянит.

А дни ускорили свой бег,

а сердце вещее болит.

И чаша боли – до краев,

а мысли горькие – за край,

и все неслышней вечный зов:

не умирай, не умирай…

* * *

На прощанье вот что скажу:

дождь ушел, ну и я ухожу.

То хоть были вдвоем –

я с ним спорил, ругался.

А теперь сам дождем

неприкаянным сирым остался.

Ухожу! Оставаться боюсь –

уж такая настала минута.

Кто-то встретит – прольюсь:

ох и мокнуть придется кому-то.

АДАМ И ЕВА

Ева, в наших сердцах

человечество спрятано…

Ева, яблок не надо,

не ходи к тому древу познанья.

Плод надкусишь – и грянет

расщепление атома!

В пляске зла и добра

исказится весь лик мирозданья.

Целен мир наш пока,

не разбит, как игрушка, на части

Мы не знаем, что праздник

построен из пота и слез.

Мы в раю,

в беспредельном, безоблачном счастье,

но запретное – есть,

и помысли об этом всерьез.

Дремлют птицы скорбей;

тронешь плод, вызревающий ядом, –

в небо тучей поднимутся

стаи разгневанных птиц

и повиснут гигантским грибом

над обугленным садом…

Вечность временем станет,

деля нас на тысячи лиц.

И мужчины, и женщины

волнами жадными хлынут,

во всеядстве своем набирая в снопы

больше плевел, чем злаков

Ева, будешь ли рада тогда

уцелевшему сыну?

Ева, хватит ли слез,

чтобы павшего сына оплакивать?

Мы узнаем любви целомудренной

Страшную цену,

подоплеку влеченья,

что нас возвышало когда-то,

На огонь –

на разлуку, утрату, презренье, измену –

мотыльками сердца полетят…

Это будет – обычная плата.

От морей наших душ полетят –

невесомые капли,

снова слиться пытаясь в соитьях,

ненадежный ища свой покой.

Ева, это прельщало тебя

до безумья, не так ли?

Это жалкие судороги –

лучшее в жизни людской.

Наши дети, о Ева!

Что скажем мы им в утешенье?

Первородство греха –

их клеймо до последней черты.

В созиданье людей

изначально войдет разрушенье –

до распада, трухи,

послесмертной пустой чистоты.

За мгновенье до взрыва – замри!

И – опомнись! И – мимо,

мимо ярких влекущих плодов,

мимо темного спящего древа…

И – прислушайся! Словно из сна звук скользит

по стеклу тишины – нестерпимо:

это голос из бездны страданий летит,

слышишь, Ева?!

Это я, твой Адам, –

из огня, из периода полураспада –

миллиардами глоток,

надорванных мукой, воплю.

Ева, в грех не впадай,

не ходи к тому древу, не надо!

Ну а если пойдешь…

Я тебя все равно больше рая люблю.

* * *

В домишке ветхом печь топлю,

готовлю корм домашним птицам.

Свою губернию люблю

за равнодушие к столицам.

Заботы стройки: день ко дню –

Кладу кирпич, доску строгаю.

По вечерам за болтовню

устало радио ругаю.

Душе одно и надо знать –

в Москве, Терновке или Риме –

как Богу богово отдать…

а кесарь сам свое отнимет.