[Главная] [Поэзия] [Проза] [Живопись] [Фотогалерея] [Иллюстрации] [Ссылки] [Гостевая книга]
Сергей Ташков
Круговерть
стихи
* * *
Ручей-речушка, темный малахит
недвижности, так встретила
пришельца отраженье, всплески сердца,
как будто заверяет, что не сердится:
своих красот незваного свидетеля,
пусть молчаливо, но благодарит.
В ночную воду в звездах голубых
вхожу, не потревожив паутинку
на кустике, облитом лунным светом.
Тебе спасибо, ластовая Лета,
за безымянность, желтую кувшинку,
плавучий лист – у самых губ моих.
МЫ
Мы сидим за столом
на расшатанных стульях,
разрезаем на дольки Луну
и бросаем серпы золотые
в окно,
и в окне – каждый видит свое.
– Сад растет, как в ускоренной съемке!
– Да, летучие рыбы резвятся в цветных облаках…
– Там людей носит ветер, их тела из газетных комков.
– А поверхность стола снова стала экраном рентгена.
– Я не вижу! – признался невидимый голос.
– Все исчезло – и стены, и пол с потолком.
Я в сплошной черноте запускаю ракеты,
а они разрываются вспышками тьмы!
– Ничего, – отозвался, помедлив,
самый первый сердца удар, –
просто ты не родился еще…
Мы сидим за столом
на расшатанных стульях;
все мы сделали сами –
и стулья, и стол, и вид из окна.
Ведь не станет Творец
заниматься такой ерундой!
* * *
Одни – сошли с небес,
другие – к небу…
Те – сеются зерном,
а те – как всходы.
Земля любому радуется хлебу,
творя богам хлеба – свои народы.
А я из тех, кто падает, верней,
упал – в могилу пахотных жаровен;
без ремесла – без листьев и корней –
я беспощадно заживо схоронен.
Во мне есть память, знанье обо всем –
как если б это все уже случалось.
И я хочу в свой занебесный дом,
и душу гложет старая усталость;
и разрывает грудь мою тоска –
по закромам, где так покойно было;
и рвется к свету острие ростка –
неудержимая живая сила.
Паденье,
восхожденье –
круговерть
махины страшной и чудесной,
где надо – жить, где надо – умереть…
Так умереть – чтобы воскреснуть.
* * *
Проще будь – говори стихом.
Не раздавливай на вальцах
гланд и связок лучистый ком,
что от сердца летит к сердцам.
Византийско-славянский скарб,
весь накопленный опыт-опт
стартанет, как звездный корабль,
в нёбе – небе, спрятанном в рот.
Шум и гам, громогласный торг,
речи, льющиеся рекой…
Люд безмолвствовал – был итог,
подведенный одной строкой.
Ты городишь фраз частокол,
за словами скрывая суть.
А в тебя с молоком вошел
материнским весь Млечный путь.
Это кто там во сне тебя,
кто, роднее, чем кровный брат,
отхлестал по щекам, скорбя?
Это ангел твой – телепат.
Он разжал твой в кармане шиш,
отрубил транслятор помех.
Так о чем ты там говоришь
неестественной речью всех?!
В ИЗГНАНИИ
Он знал миры, и говорил, и говорил –
о будущем, но речью темной, древней;
и уставал, и замолкал без сил,
печально глядя на огни деревни.
Он все созвездья знал наперечет;
он утверждал, что цифрой стих исчислил:
поэзию не рифма создает,
но – сердце и строенье мысли.
При нем всегда был ученик – как мим
пластичный и в движеньях скорый,
который, к счастью, был глухонемым
и никогда с учителем не спорил.
Как толковать наставника кивок
в том запределье, где молчит октава,
где ничего не значат, ничего
ни сам он, ни его былая слава?
Душа – душе, и через взгляд и жест,
терпенье долгое – до миропотрясенья:
немой заговорил, и в нем уже
рождаются свои стихотворенья.
* * *
Какая мощь, какая хватка
гармонии – везде, во всем!
И как мучительно и сладко
быть вовлеченным колесом.
судьбы – в горнило превращений;
пройти все пытки, и опять
и вой ветров, и птичий щебет
как речь родную понимать.
И вновь мученье как уменье
душа усвоит; и чиста,
легко, в одно сердцебиенье,
пройдет сквозь узкие врата.
И утвердится лад в природе,
и серый день – уже не сер.
И незаметно переходит
звучанье фраз в звучанье сфер.
ГОРНИЛО
(Триптих)
1.
Отчаянье
уже больнее боли;
глаза – большие, больше чем у страха;
перст в ране жжет – он солонее соли;
не снята – содрана – последняя рубаха.
Что – хочешь от меня?! Я не могу.
Все царство отдано – и без коня.
Любовь свою – и ту отдал врагу,
как велено; и враг – внутри меня.
Жизнь прожита почти, но до сих пор,
не понимаю: что тебе – мы, люди?
Судьба свой исполняет приговор,
а правый суд еще когда-то будет…
Я должен выбрать: Выбрал – свет,
добро. А мрак – все гуще, беспросветней.
Мне пеплом стал уже вишневый цвет,
не ластятся – стегают ветви.
Скрипит ума расшатанная ось;
душа не точка света – запятая;
мне в целом мирозданьи не нашлось
покоя – хоть минута золотая.
Я не могу! За чем тебе такой –
для света рая, адского огня
равно пропащий?
Одно прошу: смахни рукой –
чтоб не было меня
ни в прошлом-будущем,
ни в настоящем…
2.
Не хочешь – быть? Ну, что ж… тебя – и нет,
проснувшийся в раю безбожном…
Жизнь – не вопрос, она – сплошной ответ
на то, что невозможное – возможно.
Сияют звезды – каждая пробита
дырой во тьму по всей изнанке дней.
Пройди же сквозь звезду, пройди сквозь сито:
вопросы, боль и смертное – отсей.
Напрасно разум расточает силы:
непостижимы тайны… и просты.
Ведь знает, знает сердце, что могилы –
там, за звездой – давным-давно пусты.
3.
Еще живой, затылком на ладони,
лежит мой череп – в собственной руке,
а мысль уже блуждает там и стонет,
где он пустой валяется в песке…
Луч памяти легко метнулся к небу.
Круг Зодиака обежал и вот –
вошел в былое, из былого – в небыль,
что, не бывав, как бывшее живет.
Летит стрела познанья, узнаванья,
стрела прозренья, но всегда, всегда,
преодолев любые расстоянья,
откуда пущена – и падает туда.
О мысль моя, ищи, пока не поздно,
жилище долговечней и прочней,
готовь ковчег, примеривайся к звездам,
рули к предвечному в теченьи дней.
* * *
… И за окном на скалах день блистал,
и у окна стоял учитель веры,
и я вошел в залитый солнцем зал,
в огромные распахнутые двери.
В горах таилась светлая обитель,
скорей – дворец… Три года я стенал,
просил, молил – и сжалился учитель:
призвал к себе мой дух на крыльях сна.
Он юный был, с приветливой улыбкой;
я – в пепле седины уже, под ней
бродил мой ум такой неверный, зыбкий;
а ум учителя писаний был древней.
– Ты говоришь, что утвердился в вере?
– Да, прошептал я горячо, – да, да!
Он грустно и сочувственно измерил
мой облик взглядом: – Посмотри сюда…
И он поднес к моим глазам открытку:
там были скалы – те, что за окном.
И в тот же миг я, как обрывок нитки,
повис на скалах в ужасе сплошном.
Дул сильный ветер; яростно руками
вцепился в выступ я, и все во мне,
сама душа моя – вжималась в камень
на вертикальной, без щелей, стене.
От страха помутился разум бедный!
Я слышал голос, он меня призвал
шагнуть к нему… Но я, вися над бездной,
и сам себя, и голос проклинал.
– Ты веришь мне? – Но я уже не слушал,
не думал, ничего не понимал.
Закрыл глаза – как целый мир обрушил,
открыл глаза – передо мною зал.
Я скрюченный стою, вцепившись в воздух;
покой вокруг; и в солнечных лучах
незыблем пол, весь в мозаичных звездах.
Передо мной – учитель… в двух шагах.
КОМЕТА
… И вторглась комета поэта,
и косноязычный гадатель
на гуще кофейной заметил
ее и заметил: чревато…
Незыблемо звезды сияли,
но в Пулково сухо предрек
наук занебесных Исайя –
пустилась одна наутек.
Комета пронзала, как вирус,
мембраны миров, как стрела,
и бедствия каждому миру
и новые свойства несла.
Валились в руины державы,
рождались в крови и любви.
Шли крысы топиться, и лавой
текли по земле муравьи.
Как падают звезды? – Как звезды!
Как будто подстрелены влет,
просыпались смертные гроздья,
и кто не упал – упадет.
А встанет не каждый, не каждый…
лишь тот, кто желал, и тогда,
когда, изнемогший от жажды,
глотнет от горящего льда.
Комета – знамение свыше,
благая и грозная весть.
Ее и могилы услышат,
и мертвые смогут воскресть.
Все стронуто с места, все взрыто –
кометой; под звездный обвал
желанье загадывай, зритель:
свершится – что б ни пожелал.
* * *
Памяти Виктора Мерздякова
Между небом и землей,
жаждой жизни и петлей…
Демон шеей называет
твое горло, брат шальной!
Ты с каких упал небес?
Чем тебя опутал бес?
Неужели добровольно
в наше пекло ты полез?
Хоть немногого просил
у судьбы: хватило б сил
только быть самим собою –
и того не получил.
Жизнь к тебе была как нож:
цапнешь – пальцы отсечешь;
жить хотелось! так хотелось:
прозябанье – невтерпеж.
Заливал – за воротник…
Засыпал под свой же крик.
Из-под ног земля уходит! –
ты ведь к этому привык…
Рисковал – душой! Но из
когтя злого вырвал приз:
как положено поэту,
душу выкупил – за жизнь.
Бог, прости его! Любя,
убери клеймо со лба…
Он – поэт, и высшей мерой
мерил слово… и себя.
* * *
Во вселенском звездном рое
есть алмаз – пыля огнями,
как бродячий астероид
он парит между мирами.
А внутри алмаза – город,
сотворенный силой магий,
в ограненном небе гордо
высит радуги и флаги.
Там повсюду гости: может
всякий спеть, сплясать свой танец.
Там кувшин вина с вельможей
распивает оборванец.
Есть река, и мост ажурный,
пляж ковер свой расстилает,
и по пляжу лев разумный
на спине детей катает.
Город праздничный построен
по подобью камня в перстне,
и поэту как герою
был пожалован за песни
королевой светлоокой
из галактики далекой –
за душевные терзанья –
этот замок – знак вниманья,
благосклонности высокой.
Дом – кристалл; его владелец –
вечный воин и поэт –
атакует крылья мельниц
в тех краях, где правды нет.
Все его оружье – слово,
жизнь – как гибельный поход.
Но душа вернется снова
в дом, где силы наберет.
Занебесный дом укромен,
все там по сердцу ему.
На земле ж поэт бездомен
даже в собственном дому.
* * *
Виталию Дондукова
Мой друг, славянская душа
в краю родном – роднее жаждет:
где б ветер влагою дышал,
и пасмурность была в пейзаже.
Где можно в коконе плаща
бродить, когда никто не бродит,
безлюдный берег навещать,
ждать еще большей непогоды.
Стоять на камне и смотреть,
как море, труженик негордый,
зубилом волн сквозь гребень шхер
неутомимо бьет во фьорды.
Жить одиноко вдалеке
от бестолковой круговерти,
лучше всего – на маяке –
смотрителем – до самой смерти.
Чтоб дождь – неделями подряд,
годами – только берег рваный…
Что для кого-то сущий ад,
для друга – край обетованный.
И я сочувствую: он прав,
он, может быть, по воле судеб
был в прежней жизни скандинав,
а может, в следующей будет.
А если жизнь всего одна,
тем более – ведь чуть не каждый
живет в нужде и не сполна,
не там, не так – как сердце жаждет.
СУДЬБА
То, из самого раннего детства,
ощущенье сквозное, что некуда деться,
и куда ни вела бы незримая нить,
мне по ней, как иголке надетой, ходить.
И другое из детства – подспудно и колко:
что, как нитку возьмет да потянет иголка,
да авось перетянет, и нить не порвется:
что накроено было, авось да сошьется.
* * *
Деревня моя Перебор,
уральская глушь.
Все переберу – до сих пор –
единственный куш.
Приснится, как если бы лоб
прижал к ледяному стеклу:
как рыбу огромную, гроб
вдоль берега молча несут,
как солнца остывшего шар,
как мертвое сердце мое…
исходит в рыданьях душа,
но люди не слышат ее.
Свеча догорает в руке,
и берег в полнеба навис,
и льдины летят по реке,
закрученной косо и вниз.
Неслышный колышется хор,
бездонно чернеет вода.
Был выигрыш? Был перебор
во всем и всегда, навсегда.
* * *
Я был для семьи ненадежный добытчик,
жене говорил: поищи, кто попрытче.
Для Родины пасынком был, и к тому же –
с любовью сыновней – не очень-то нужен.
Для силы небесной я был под сомненьем –
с тем камнем, который чреват преткновеньем.
А сам для себя я и вовсе – как не был…
Я был для семьи, для отчизны и неба –
глаголом не самой изысканной пробы:
как мог, так и пел – до скончания, чтобы
друзья отнесли на кладбище поэта
и знали: он прав, его песенка – спета.
РОК
Гонит,
гонит меня мрачный всадник –
по дорогам и бездорожью.
Оглянусь я на путь свой неладный –
и молюсь, сотрясаемый дрожью.
Страх веками глодал мою рабскую кость –
Словно прокляты предки за что-то.
Уходя от погони, не раз мне пришлось
заплатить униженьем – по старому счету.
…Рок
мне застит глаза, надевает колпак,
напирает конем – чтоб втоптать меня в гумус…
Отчего же иначе, совсем не дурак,
я за глупостью делаю глупость?!
Настигает!
нет в мире таких крепостей,
где б укрыться смогли
те, кому пропадать неохота.
он идет и приходит,
и от взгляда его
открываются сами ворота.
Смерть маячит за ним – ржавью кровь на косе;
что же, пора прекращать эту травлю…
Как Антоний – один против армии всей! –
я свой меч в морду року направлю.
Хватит,
лучше уж пику поймать себе в бок –
гибель станет оплаченным долгом.
Ты мне тоже слегка задолжал – видит Бог!
Ты силен, но мы оба – под богом.
Расквитаемся!
Что же ты таешь как дым.
когда дело доходи до схватки?!
Как мне жаль, как мне жаль, что еще молодым
не схлестнулся с тобой без оглядки.
Рок-игрок, призрак-рок, я усвоил урок –
поздновато, зато назубок.
Хоть гонись, хоть плетись, хоть юлою вертись –
роковая пускай, но моя – моя жизнь,
и какую ни есть – принимает душа,
и послушны уже годы-кони.
Я теперь не спеша
равномерно дыша,
ухожу
от погони.
* * *
Клад заветный найти невозможно,
если сердце исполнено яда.
Красота на виду – это значит: надежно
сокровенное скрыто от жадного взгляда.
* * *
Голубь с утра на балконе шалит,
голубку теснит – играются.
Выросли дочки… поздно пришли,
спят, во сне улыбаются.
Вновь прилетел к сонным домам
ветр молодой, ветр лесной.
Чайник поет, весело нам,
губы твои пахнут весной.
МАЙ
Трещат лягушки на пруду
базарным хором; в споре с ними,
как будто целя на звезду,
взметают зыбкую слюду
фонтаны трелей соловьиных.
Ночь, но деревья не темны –
белеют хлопьями цветенья.
Виденья, звуки – словно сны
в щекотном облаке весны,
что так целительно важны
для слуха нашего и зренья.
* * *
Желтизна на ветках – не наряд,
это, под холодным ветром наги,
окруженной осени горят
самые секретные бумаги.
И не зря поэт, где темнота
под стволами прячет жар нетленный,
тихо бродит, острием зонта
разрывая пепел драгоценный.
* * *
Нет ни облачка, ни
ветерка, и прозрачны,
перемывшие дни
пальцы осени-прачки.
И полны синевы,
лужи – чище колодца.
В позолоте листвы
их зеркальные донца.
Прорисован вдали
каждый веткою лес.
Свет идет от земли,
свет идет от небес.
Как в божественном сне –
не хожу, а летаю.
Столько жизни во мне,
что шепчу: умираю…
ЗИМА
Ох, темнила долго осень!
Но морозец заиграл –
в облаках открылась просинь,
а потом и снег упал.
Сразу сердцу стало легче –
словно снег прибавил сил,
и сам город словно плечи –
в новой шубе – распрямил.
И светлее, и добрее
стали зимние дворы.
Пацаны, как скарабеи,
катят снежные шары.
Лед настыл, и люд бывалый,
к той тропе уже привык,
что не по мосту связала
берега – а напрямик.
* * *
Шли мы, проходили – я и лето.
Тек ручей с припрыжками, увертками –
ничего в нем не было от Леты
темной, мертвой.
Превращался ручеек в речушку –
маленькую, милую пока;
мальчика напоминал он и девчушку,
догонялки, бег сквозь облака.
Сквозь полузакрытые ресницы –
радужные блики, теплый свет…
Если это сон, кому он снится?
Ведь меня там не было и нет.
Я лежу в своей избе увечной,
надо мной корявый потолок.
Кто-то видит сон о лете, речке;
и зудит комар, и бьет в висок.
Кто-то бродит в поле в одиночку
в полусне как в сказке – чтоб сберечь
от забвенья лето, речку-дочку,
речку-сына, речку-речь.
* * *
Костер в ночи – из прошлого манящий
в грядущее. Я жизнь еще терплю
лишь потому, что ты свой плащик бедный
на землю бросив, веткою горящей
все пишешь мне из юности «люблю» –
по буковке – на фоне звездной бездны.
ТРАВА
А лицо у тебя – с картинки,
а повадка твоя – шалавья.
И сплелись мы, как две травинки
человеческого разнотравья.
И друг друга мы врачевали
зельем, выжатым из тумана:
ты – моя трава от печали,
я – твоя трава от обмана.
Ты мне стала насущней хлеба,
я учусь у тебя – без страха
принимать необъятность неба,
признавать неизбежность праха.
В зазеркальности полнолунья
стебельки захлестнуло в узел.
Ты – моя трава от безумья,
я – твоя трава от иллюзий.
Подгадала судьба свиданье,
заигравшись рулеткой звездной:
и пришел я – да слишком рано,
и пришла ты – да слишком поздно.
Яд целебный, настой заздравья
пей до дна! – только в нем спасенье.
Ты – моя трава от бесславья,
я – твоя трава от забвенья.
* * *
Дни идут – как хлябь непроходимая,
с болью и тоскою. Видит бог,
только из любви к тебе, любимая,
не пустил тебя я на порог.
Может, ты, не поднимая взгляда,
разобижена ушла, несчастна?...
В сердце моем столько яда, ада –
и минуту рядом быть опасно.
Лучше уж не знать тебе, не видеть
как тоскую я напропалую.
День придет, и я твои обиды
замолю, заглажу, зацелую.
* * *
Стою на берегу, а взор духовный
уходит в море с эллинской триерой –
в тот мир, еще поныне полнокровный,
с пульсацией Гомерова размера.
Какие люди жили на земле!
Я снова с ними, и смеюсь, и плачу
от счастья, что, затерянный во мгле
морской пустыни, слишком много значу.
Здесь лишних нет; меж Сциллой и Харибдой
все спину гнем на веслах, воду роем!
И если кто-нибудь из нас погибнет,
то неизбежно – воином, героем.
Кому я муж? И кто моя жена?
Смотрю без страха в злобный глаз циклопа.
Кто я? Никто! Но женщина верна
и мне, как Одиссею Пенелопа!
Эллады отшумевшие века,
поэзии нетленные страницы!
Я вновь гадаю по полету птицы:
вернусь ли в отчий дом издалека?
Дыханье моря – неумолчный фон –
баюкает; прильнувши к изголовью,
я думаю о женщине Сафо –
мне хочется заняться с ней любовью.
Моя Сафо на Лесбосе живет,
наставница девичьего союза,
фиалкокудрая, когда она поет –
она десятая живая Муза.
Для нашей дочери Клеиды, чей так мил
овал лица на броши из опала,
я шапочку пурпурную купил –
как раз такую, о какой мечтала:
нарядная! Обрадует до слез…
Я сохранил ее, судьбой влекомый
от самой Лидии… я слишком долго вез
подарок свой не к дому, но от дома.
* * *
Настойчивая прихоть сна:
зачем– неразрешимый ребус –
встает поляна, как стена,
и женщина идет по небу?
Что в памяти напластовалось?
Была ли та на самом деле,
чье лишь сияние осталось –
как луч звезды в стеклянном теле?
О чем взывает подсознанье
при свете дня морзянкой молний?
Рисую, а лица не знаю,
зову, а имени не помню.
* * *
Глаза мои видели поле ржаное,
душа в облаках – увидала иное.
Стою на распутье двух зрений – в обиде,
что толком ни то, ни другое не видел.
МОРЕ
О море-море, мне
разлука с морем – горе.
Живу, как на Луне,
где лишь на карте море.
Мы встретиться должны,
соединиться нам бы…
Ты хлещешь в мои сны,
круша реалий дамбы.
Врываешься, браня,
и, выхватив у ночи,
меня в сиянье дня
на берег свой уносишь,
целуешь пальцы ног,
а рядом лепит что-то
кудрявый нищий бог
в тунике с позолотой.
Дитя, он на песке
миры легко сложил как…
Но гневно на виске
его трепещет жилка.
Весь пляж ему как трон,
где равно с восхищеньем
одних карает он,
другим дарит прощенье.
Не приговора – ждать
боялся я, и рядом
стал на песке играть –
и вышло так, как надо:
игрушечных дорог
два лучика скрестились,
и улыбнулся бог,
и гнев сменил на милость.
Он мне открыл звезду
судьбы, вручил наследство:
я берег свой найду,
тот, что завещан с детства.
Вблизи или вдали,
тому, кто морю верен,
любая часть земли,
любая суша – берег.
* * *
Снеговерть; чуть видимый в пурге,
на кривом шесте скворечник поднят.
Тигры уссурийские в тайге
почему-то снились мне сегодня.
Яркие их длинные тела
продвигались чередой, без шума,
вдоль сосны огромного ствола…
Что мне тигры? Век о них не думал!
Мне казалось, спящему в тепле,
что они одни и есть на свете,
на чужой неведомой земле –
на своей, а не моей планете.
Что ж, с утра уставившись в окно
на метель, скворечник этот бедный,
и не сплю, а видится одно:
тигров ход – как будто ход с молебном?
ТРУД
Это что за грохот там и тут? –
шарят звезды по земле лучами:
то идет огромный тяжкий Труд –
беспрерывно, днями и ночами.
У него сорвались тормоза,
прет вперед горами и долами,
и горят безумные глаза
над его безумными делами.
Землю роет, небо роет он,
подвернутся реки – роет воду.
Вот сварганил синхрофазотрон –
щупает за атомы природу.
Смотрит ввысь пытливый богатырь:
ох, пора уже за звезды браться;
вот смахнет с Луны немного пыль –
доберутся руки и до Марса!
Труд стремится стать еще трудней,
и откуда знать ему, кошмару,
что он был когда-то на людей
наслан за грехи их – божьей карой.
В МАСТЕРСКОЙ
Стасу Дымову
А сколько жизни той? Давай по трошку –
за два окна с приветными огнями …
Готовь сковороду, кроши картошку,
пока я в лавку винную сгоняю.
Сначала «за политику», конечно,
поточим лясы – чтоб ей было пусто,
а после о великом и о вечном
поговорим – «за баб и за искусство».
Поцапаемся малость – на Матиссе,
сойдемся безусловно – на Рублеве,
из местных – то уроним, то возвысим
кого-нибудь; за всех – нальем по новой.
Потерянное время не воротишь! –
Какая истина нашлась – как муха в супе.
Пробуксовали жизнь на повороте…
К тому же не вода, а водка в ступе.
Зато мы в дивной роскоши купались –
общенье, музыка, стихи, полотна…
И палец не ударили о палец
в борьбе за то, что сердцу не угодно!
Плевать, что по подвалам гнули спины
(подземный стаж зачтется нам едва ли),
зато писали книги и картины,
и лучших горожанок целовали.
Друзьям своим на дни рожденья или
без повода особого, под чарку,
в безденежье мы живопись дарили,
а это королевские подарки.
Прости нам бог, что жили с перехлестом –
ведь в нашем ремесле нельзя без страсти,
и дай нам бог принять легко и просто
судьбу и муки творчества – как счастье.
ПАРИЖ
Не зови меня поближе,
в мир молочных киселей, –
я и так уже в Париже,
я и так навеселе.
По Монмартру – в каждой жилке;
я – и здесь, и далеко.
Мой Париж на дне бутылки
помещается легко.
АНДЕРГРАУНД
Дитя неземное, подвала
люблю я похмельный покой.
Здесь муза меня посещала,
снимала синдром – как рукой,
так чем попало блаженство
дарила мне Муза, друзья,
достигнув во всем совершенства –
иначе со мною нельзя!
Промчались со свистом мгновенья,
как пули прошли у виска.
Былого уж нет вдохновенья,
и нового нету пока.
Покинула муза поэта,
как деньги – ушли, так сказать.
Я как-то не связывал эти
два факта… А может, связать?
Торчу заземлено в подвале,
свою ковыряю печаль.
Вернется ли Муза? Едва ли.
Найду ль на бутылку? Едва ль.
Писать принимаюсь, но что-то
глагол насухую не жжет.
Наверх выходить неохота –
там кризис никак не пройдет.
Затишье в пространстве зарытом.
Порой только, мелко дрожа,
труба прогрохочет, транзитом
спуская поток с этажа.
Порой только лязгнут протезы
во рту, содрогнется подвал –
то рядом сантехник нетрезвый
к себе в теплоузел попал.
* * *
На бумажной скатерке в центре,
похоже, сало лежало;
по краям следы от стаканов –
сидели трое.
Кто-то пальцем провел, и пятно
протянулось жалом
меча, всегда находящегося
при герое.
А синей и черной туши кляксы
падали через раз,
как излиянья плаксы
из разноцветных глаз.
В районе четвертой печати пусто –
мудрец, витающий в облаках,
был и не был, являя искусство
держать себя и свое в руках.
…Обвожу иссохшие винные реки,
жирной туманности закрученный хвост.
Так, глядя на небо, греки
чертили фигуры из пятен звезд.
Здесь каждый присутствовал как галактика
в поисках истины, но обнаружена
только склонность скупого завтрака
растягиваться до пустого ужина.
Да еще опустевшая тара,
в которой истина заключалась
посредством пробок – ее нектара
мудрец на утро оставил малость…
ОТКРЫТИЕ
Вселенная, я сам читал,
так велика, что бесконечна.
А мы живем себе беспечно.
А тут страстей такой накал.
Я эту бездну с бодуна
открыл, благодаря поэту:
звездам числа нет, бездне – дна;
я сам додул – и крышки нету.
Хотя б какие были там
края с табличкой «осторожно»,
так нету ж, нету ни черта –
как жить с такой вселенной можно?
К тому же время без конца
течет откуда-то куда-то –
ему до фени, что лица
черты, что праздничная дата.
Нам жизнь дана не насовсем!
А это вечное движенье
снижает резко жизни всей
непреходящее значенье.
Везде, где только ни копни,
в докучливом разнообразьи
висят галактики одни,
в них солнец всяческих – как грязи.
Песчинки мельче – вся Земля!
Пора уже, собравшись дружно,
сказать начальству из Кремля,
что с этим что-то делать нужно…
БАЛЛАДА ОБ УСАХ КИБОРГА
Посреди окруженной среды
В куче хлама, под клюквой в тени,
спал мужчина, но без бороды –
на нем усики были одни…
Он усы свои не подстригал,
он родился при них и с крестин
заводских мог любого врага
завалить… а усы не росли.
Настрогав тугоплавкий металл,
когда шла уже сборка к концу,
их дизайнер ему припаял
навсегда к волевому лицу.
Соловей, не тревожь… и не вей
в потрохах у мужчины гнезда;
хоть и спит уже множество дней,
просыпается он иногда.
Даже в полдень не видя ни зги,
обесточенный, хочет он жить,
и, раскинув на травке мозги,
все пытается их починить.
… Он как раз на заправку спешил
на троллейбусе ехал, а вор –
просто так, без нужды, для души –
у него блок питания спер.
А потом уже праздный народ,
чтоб не зря человек пропадал,
кто процессор, кто таймер возьмет,
а один утащил коленвал.
Угораздил с конвейера слезть
черт в Ростове, что, мало земли?!
Все, что было возможно унесть,
унесли… но усы не смогли!
Впрочем, ведь не серийны усы,
ни для мира и ни для войны
не пригодны… а так, для красы.
Да кому они на фиг нужны!
БОМЖ
1
Всем светят солнце и луна,
есть место тварям – зверю, птице.
И есть огромная страна,
но мне в ней негде притулиться.
Мне по таким законам жить
назначено судьбой моею,
что ни украсть, ни попросить,
ни заработать – не умею.
Дано мне только – отдавать
блаженно, всем, кто пожелает,
свои сокровища – слова:
ведь им никто цены не знает.
2
Приснился Хлебников… на палку
устало опирался, нервный.
Я шел к себе домой, на свалку.
Он – дальше. В Персию, наверно.
Хромали рядом, бормотали –
классическая вышла пара.
Его как раз короновали
и должность дали – Предземшара.
Он сам в себе пылал, как в тигле.
Простыл на крыше, на вагоне.
С ним Ляля ехала на тигре
верхом –отстала, но догонит.
Он сообщил, что будетляне,
будлея, бедствуют при этом,
что собираются в Гиляне
сдружить Иисуса с Магометом.
– Я вас читал, – сказал. – Бездарно.
А как там я, хоть понимают?
– Ну, имя ваше – легендарно,
а книги как-то… не читают.
-Ах так?! – Подумал. – Ну еще бы,
моя не всем доступна лира!
Была шиза высокой пробы
У Первого, у Велимира.
Я до ближайшего колодца
его довел, ввернуд вопросик:
– У вас окурка не найдется?
Он гордо отвечал, что – бросил.
И вдаль ушел певец свободный,
бубня, как атом расщепляя
«любовь» – на сотни производных,
всю мощь любви высвобождая.
3
Забрел недавно в супермаркет –
понятно, без гроша в кармане –
погреться, вдоль витрин пошаркать –
как все, как инопланетяне…
Я причесался пятернею,
хоть хмырь какой-то и косился,
но в рай за чьею-то спиною
я все же как-то просочился.
Чего там нет! Всего – навалом,
на вкус любого обормота.
Чего там нет? Меня, пожалуй, –
ведь я давно не «кто», а «что-то».
… Все озирая с восхищеньем,
я пребывая в сплошном восторге
от изобилья достижений
этих землян – крутых, как боги.
Но… страх воздвигся изваяньем:
в Эдем таким, как я, вельможам
вход затруднен и пребыванье,
а вылететь свободно можно.
И я ушел… с гримасой жалкой:
мол, тороплюсь, мол, нужен где-то…
Мне далеко пилить до свалки –
своей планиды и планеты.
4
Свой голос услышал, хоть не с кем
вести разговоры – один,
да ветер огромный, вселенский
за стенкой картонной гудит,
как если б уже раскололось
на душу и плоть бытие:
душа отлетает – лишь голос
земле оставляет, чтоб повесть
поведал, всю повесть ее.
* * *
Успокойся, сердце! Если билось
до сих пор, то что уж там осталось?
Что с того, что худшее случилось,
если и хорошее – случалось?
Не отринь божественного дара
жизни-лады как и жизни-стервы.
Не страшись последнего удара –
вряд ли будет он трудней, чем первый.
Сердце, не волнуйся под рукою
времени: ведь с первого движенья
паузы извечного покоя
вплетены в твое сердцебиенье.
* * *
А что остается? Безмолвно и ровно
царит снегопад. Остывает жаровня
на печке, и чайник поет, и морковный
свой нос за окошком задрал снеговик.
Узоры на стеклах, и мох между стекол;
полено сырое трещит, как сорока;
над крохотным домиком в небе высоком –
снежинки. И мальчик к окошку приник.
Еще остается – в июльском покое
дремотная зелень лугов над рекою,
и мама уходит, и машет рукою –
слова через луг уже не долетят.
Остались подарки: раскраски-картинки,
тепло самой нежной руки на затылке,
цветы и стрекозы – в зеленой бутылке,
и в белой бутылке – зима, снегопад.
Июль, и январь, и весь мир запечатан;
и вечность планеты-бутылки качает;
и домики окнами светят ночами,
и мальчики в них, к пожелтевшему снимку
прижавшись щекою, в виденьях зыбких,
сокровищ несметных стеклянные слитки
обняв, засыпают с блаженной улыбкой,
и, тихие, спят – с необъятным в обнимку.
* * *
Облаками дышал,
пил настои зари,
и болел, и молчал,
а теперь – говори.
Дни – стремнина реки,
ночи – илистый брод,
где слова – поплавки
над глубинами вод.
* * *
Писания святых отцов,
в смиреньи зревших…
И строки этих гордецов –
поэтов грешных…
Судьбы ломала тех и тех
и зря ломала:
тем – кротости, а тем – утех
все было мало…
И нечто было сними, что,
язвя, как жало,
влекло раздельно, но потом,
в конце – сближало…
Чему названья в мире нет,
что вновь и снова,
бескрайнее, как белый свет,
вмещалось в слово…
* * *
Зачем торопишься, куда?
Остановись, замри на месте,
где новых мыслей невода
приносят косяки известий.
Где, отрешась от кутерьмы
по милости минуты щедрой,
ты засмотрелся на холмы
так пристально, что видишь недра.
Где храм незримый купола
вознес на несколько мгновений –
чтобы душа пройти смогла
сквозь анфиладу озарений
сейчас и здесь, где ты в ладу
с сияньем истины нетленной
стоишь, задумавшись, в саду…
В саду – и во вселенной.
Блики
ВЕСНА
Почему-то всегда с улыбкой
перо чеснока молодого жую.
* * *
И ночью солнце –
через зеркальце луны –
приглядывает
за цветущим садом.
* * *
Вошел в ароматное облако.
Знаю, за поворотом
затаились маслины в цвету.
* * *
Ласточка
наполовину гнездо
успела слепить в сарае,
да хозяин двери прикрыл
и забыл открыть.
* * *
Мух в доме перебил,
одну оставил –
чтобы пораньше утром разбудила.
* * *
Подумаю, что ж я
такой неумелый! –
и вспомню, смеясь:
так Басе восклицал.
* * *
Купил дубовый пень
у местного дурачка Миши:
И Миша, и я – оба довольны.
* * *
Будет поэт богатым, будет-
но не богаче
самых бедных в народе.
* * *
Правду сказала гадалка,
горькую правду…
Мошенница!
ХАЙКУ
Родная до слез Япония!
Лунной ночью ворую
колхозные огурцы.
ИЮЛЬ
Присел отдохнуть в тени –
по дневной привычке –
от слишком яркой луны.
* * *
Задумавшийся,
пугалом живым
в подсолнухах стою.
В сторонке воробьи
измаялись от ожиданья.
* * *
Поле пшеницы сгорело.
Бреду босиком
по нежному сизому пеплу.
* * *
Одинокая ива в поле –
в лунном свете –
точь-в-точь голова великана.
У КОСТРА
Притихли и смотрим в огонь.
Вдохнули одновременно –
я и мой пес.
* * *
Все знают: истина – в вине.
А где вино? – Оно – во мне.
* * *
Бутылку взял,
к соседке заглянул,
с ней до утра
болтали о марксизме.
* * *
Можешь не спешить, безглазая –
сам подвигаюсь к тебе,
шагая из кабака в кабак.
* * *
– Как зовут тебя, мальчик?
– Никак.
– Ну что же, подходящее имя.
* * *
Сижу под навесом, фасоль тереблю.
Сквозь нити дождя
чернеет пустой огород.
ЗАМОРОЗОК
Словно крылышек стрекозьих
набросали ночью в лужу.
* * *
Первый снег!
От осени остались
грязные ботинки
за порогом.
* * *
– Оденься потеплее,
да зонтик не забудь! –
испытываю чувства
отцовские к отцу.
* * *
Ворону по низкому небу
сквозь ветер и снег
куда-то погнала нужда…
Бреду по дороге пустынной.
* * *
Люблю
читать обугленные книги,
любимую кормить с ладони.
* * *
Дороже всех подарков
лист кленовый,
на золоте – пронзительная надпись:
– Бреду с улыбкою блаженной
к тебе сквозь осень.
* * *
Сигареты намокли,
пустая искрит зажигалка.
Подруга моя не пришла.
* * *
Что ты плачешь,
трава под серпом?
Я ведь знаю,
что ты бессмертна.